2047

Главная героиня Сюзанна, по выражению её самой, сделалась монахиней невольно, так же как когда-то сделалась христианкой. Однако на протяжении всего произведения она будет вести себя как христианка, но вот монахиней так и не станет. Она будет раз за разом обращать к Богу, когда к этому её даже не обязывают порядки монастыря. Однако её отторжение от церкви это не ослабит. С каждой её молитвой, она будет только дальше от своих монастырей...

Когда читаешь писания Вольтера, когда узнаешь, каким успехом они пользовались, легко может показаться, что вера слабеет во Франции при Людовике XV, при Людовике XVI. Все образованное общество, или почти все общество, двор, город, как тогда говорили, вся эта просвещенная и блестящая публика, которая олицетворяет Францию в глазах иностранца, - апплодирует нечестивым выходкам автора «Девственницы», его оскорбительным и издевательским выпадам против христианства, против его догм, церемоний и служителей. Неверие выставляется напоказ в тех кругах, которые читают. Молодые дворяне, вроде неудачливого кавалера де-ля-Барра, забавляются святотатственными выходками еще в середине века. Проповедники на кафедрах, епископы в пастырских посланиях, - только и жалуются на рост нечестия. Неверие стало прямо модой, модой, которой следует знать, особенно двор: благочестивый аристократ, даже благочестивый Бурбон, каким был Людовик XVI, кажется явлением странным, благочестие это поражает. Не философы создали это неверие, а, напротив, неверие это побудило философов писать в таком тоне против религии. Конечно, они делали это охотно и искренно, но они были бы менее смелыми, если бы они не имели перед, собой апплодирующую и возбуждающую аудиторию. Я не знаю, было ли высшее общество при Людовике XV и XVI более нечестивым, чем при Людовике XIV. Быть может, оно было даже менее нечестивым, посколько в нем меньше слышно разговоров об атеизме и атеистах. Прочитав проповеди Боссюэ, «Дон-Жуана» Мольера, главу из Ля-Брюйэра о религии, нельзя даже сомневаться в том, что атеизм был более распространен во времена «великого короля», чем во времена Вольтера, деистическая философия которого была в моде у образованного общества. Если мы углубимся в историю Франции, то мы нигде, даже в годы настоящего средневековья, не найдем там эпохи всеобщего крепкого благочестия, овладевшего всем человеком, всем народом,. Во Франции всегда было налицо фрондерское, сатирическое вольнодумство. Это зубоскальствующее неверие проявлялось даже у порталов церквей в гримасах стоящих там статуй, как оно проявляется и в старинных стихотворных сказках, в сатирической литературе.

Французский народ не является благочестивым, каким слывет испанский народ, который, впрочем, кажется мне благочестивым в своей истории, быть может, только потому, что я плохо знаю эту историю.

Пишет А. Олар в своей книге "Христианство и Французская революция. 1789-1802".
Очень остроумно на самом деле. Иначе как ещё описать ситуацию, которая сложилась
во французском обществе того переломного момента.
"Сатирическое вольнодумство", которое отмечает Олар, если не просто маркер французского духа, но и сатира истории, которая (если судить по событиям после ВФР) показывает, что одной внешней переменны в сознании нации недостаточно.
Просто обнаружить и поднять на свет зарождающийся атеизм - грубой силой, под лозунгами о разуме - недостаточно.
"Церковь умеет использовать всякую возможность, всякую общественную усталость" (Здесь и ниже цитаты из предисловия "Атеиста" 1925г.).
Эту возможность держит открытой и абстрактная мода на атеизм, непонимание действительности укоренения религии в душах людей.
Просвещения стремилось решить этот вопрос, заиметь своих "ловцов человеческих душ", при этом избежать тупого бунта. Бороться с религией исходя из её природы значит не расчеловечить её, а обнаружить человеческое и освободить его.
О привязанности широких масс к церкви как к духовному источнику сил, пишет и Олар. Работа требовалась основательная.
Д. Дидро разводит современную к 1760-70м годам церковь Франции - религию Короля, разлагающуюся внутреннюю кухню чёрного духовенства и экономические столпы церковных порядков. И реальный вопрос о вере и религии, которая срослась с духом нации и вошла в противоречие со всем вышеперечисленным. В своё романе "Монахиня", он не только выступает как атеист от просвещения, но и проблематизирует вопрос о внутренних отношений веры, человека и свободы. Против чего и как должно бороться просвещение?

Воу, впервые прочитала Вирджинию Вульф в свои годы... Такая соевая литература, оказалось
Без негатива, но это уныло

«Мауве толкует в дурную сторону вырвавшиеся у меня слова: “Я — художник”, которых я не возьму обратно, так как, само собой разумеется, они не означают: “Я всё знаю, я всё нашёл”, а напротив: “Всегда искать и никогда полностью не находить”.

Насколько я понимаю, в моих словах заключён такой смысл: “Я ищу, борюсь и вкладываю в борьбу всю душу”.

У меня есть уши, Тео, и, если кто-нибудь говорит мне: “У вас злобный характер”, что мне остаётся делать?

Итак, я повернулся и пошёл обратно один, но с очень тяжёлым сердцем».

«Я нисколько не стыжусь простой одежды, когда иду работать, но мне действительно стыдно носить барский костюм, у которого потрёпанный, убогий вид».

Главной причиной разрыва в понимании между семьёй и Винсентом становится его гражданская, на тот момент, жена Христина — женщина, которую Ван Гог находит на улице беременную и больную. Она становится его музой и человеком, к которому он направляет свою любовь и к простой жизни, и к искусству. Брат требует оставить её, ибо это неразумно и дико с его стороны.

Что вынуждает Винсента пойти наперекор Тео, рискуя лишиться последнего человека, кто по доброй воле и дружбе мог помогать ему и его новой семье. «Поскольку это так, Тео, я рискую своей головой, противореча тебе, но я не знаю, как поступить иначе. Если моя голова должна слететь с плеч, что ж — вот моя шея, руби».

Мне видится, что так только и возможно было спасти своё свободное выражение в искусстве для него. «Между человеком и его работой несомненно существует сродство, но что это за сродство — определить нелегко, и в этом вопросе многие ошибаются.

Да, я знаю, что мама больна, и, кроме того, знаю ещё много других грустных вещей, которые происходят и в нашей собственной семье, и в других семьях.

Я вовсе не безразличен ко всему этому — не думаю, что смог бы нарисовать “Скорбь”, если бы живо этого не чувствовал».

В письмах этого периода Ван Гог для меня особенно трагический и трогательный герой. По сравнению с письмами времён его работы на угольных шахтах священнослужителем, в Гааге его слова и дела по-настоящему одухотворены его собственным богом и гением, который в творчестве воплощает красоту жизни народа. «Что я такое в глазах большинства? Ноль, чудак, неприятный человек, некто, у кого нет и никогда не будет положения в обществе, — словом, ничтожество из ничтожеств. Ну что ж, допустим, что всё это так. Так вот, я хотел бы своей работой показать, что таится в сердце этого чудака, этого ничтожества.

Таково моё честолюбивое стремление, которое, несмотря ни на что, вдохновляется скорее любовью, чем ненавистью, скорее радостной умиротворённостью, чем страстью.

Как бы часто и глубоко я ни был несчастен, внутри меня всегда живёт тихая, чистая гармония и музыка. В самых нищенских лачугах и грязных углах я вижу сюжеты рисунков и картин, и меня непреодолимо тянет к ним. Чем дальше, тем больше отходят на задний план другие интересы, и чем больше я освобождаюсь от них, тем острее мой глаз начинает видеть живописное. Искусство требует упорной работы, работы, несмотря ни на что, и непрестанного наблюдения.

Под упорством я подразумеваю умение не только долго работать, но и не отказываться от своих убеждений по требованию тех или иных людей».

Всё чаще в эти дни думаю о письмах Ван Гога к его брату Тео. Очень замечательная и искренняя для меня история жизни, как она представлена в этих письмах, и, уверена, была такой и за их пределами. Эти тексты оказали на меня, а, пожалуй, способны и не только на меня, настоящий целебный эффект. Несмотря на всю трагичность жизни этого художника, сквозь его стеснённые условия, а вернее, на их фоне, мне особенно чётко виделись живые и прекрасные стороны, доступные каждой жизни. Это беспредельная честность, добытая в наблюдениях за течением красоты жизни.

Ван Гог выбрал для себя очень непростую в материальном отношении судьбу. От страшной до относительной нужды в средствах на жизнь проходило его творчество. От работы священником до изгнания из своей жизни церковного бога происходили его внутренние перемены. От любви до беспамятства к недоступной женщине до женитьбы на больной женщине с городских улиц, принятия её матери и ребёнка к себе сложилась его семейная жизнь на какое-то время.

Если выбирать один из самых сильных для меня моментов этих писем, то пусть это будут его письма голландского периода 1880-х годов из Гааги. На тот момент он уже разрывает отношения с дальним родственником своей семьи, который учил его живописи и пытался находить для него и практику, и заказы. Заканчиваются и отношения с приятелем, который по просьбе брата был готов помогать Винсенту.

Следует сказать, что и на деле, и на словах самого художника заниматься чем-то кроме живописи означало для него в первую очередь не заниматься живописью. «Она требует от человека так много, что в настоящее время заниматься ею — всё равно что принять участие в походе, страдании или войне». Он вынужден был зависеть материально от других людей, не мог по объективным причинам заработать на своих работах достаточно, чтобы продолжать свой путь в этом искусстве. Но и у этой зависимости был свой принцип: она должна была оставаться чисто внешним фактом, вынужденной формой его свободы в выбранном пути. Однако отношения Винсента со всеми переживают кризис раз за разом и рано или поздно приходят в тупик, ибо его жизнь отвергает тех, кто её не понимает. Цитаты скажут сами за себя:

«Почему же, когда я несколько дней тому назад попросил у Терстеха десять гульденов, он дал их мне, но присовокупил к ним столько упрёков, чтобы не сказать оскорблений, что я хоть и сдержался, но еле-еле?

Будь эти десять гульденов нужны мне самому, я бы швырнул их ему в лицо, но я должен был уплатить натурщице — бедной больной женщине, которую не могу заставлять ждать. Вот почему я и держался так спокойно. Тем не менее в ближайшие полгода ноги моей не будет у Терстеха; я не намерен ни разговаривать с ним, ни показывать ему мои работы…

Он имел бы право упрекать меня, если бы я бездельничал, но человеку, который терпеливо, напряжённо, непрерывно корпит над тяжёлой работой, нельзя бросать упрёки вроде таких вот: “В одном я уверен — ты не художник”».

«Художнику же предпочтительнее торчать в самой грязной дыре, лишь бы там было что рисовать, чем получить приглашение на чай к очаровательным дамам, если только он, конечно, не собирается рисовать их, ибо в таком случае для художника хорош даже званый чай…»

«Словом, когда люди отпускают замечания по поводу моих привычек, одежды, лица, манеры разговаривать, что мне на это ответить? Только то, что такая болтовня вызывает у меня скуку. Разве я плохо веду себя в любом другом смысле, разве, например, я груб или неделикатен?

Знаешь, по-моему, суть вежливости заключается в доброжелательности по отношению к ближнему; вежливость обусловлена потребностью, которую испытывает каждый, у кого в груди есть сердце, — потребностью помогать другим, быть полезным кому-нибудь и, наконец, жить вместе с людьми, а не одному. Поэтому я рисую не для того, чтобы докучать людям, а напротив, делаю всё возможное, чтобы развлечь их или обратить их внимание на вещи, достойные быть замеченными, но известные далеко не каждому».

Известнейшая работа Галанского периода творчества Ван Гога "Едоки картофеля" май 1885

«Я чувствую, что работа моя — это постижение сердца народа, что я должен держаться этого пути, должен вгрызаться в глубину жизни и, невзирая на бесконечные трудности и тревоги, пробиваться вперёд.
Я не представляю себе иного пути и не прошу избавления от трудностей и тревог, но надеюсь только, что они не станут для меня невыносимыми, чего не может произойти до тех пор, пока я работаю и сохраню симпатии таких людей, как ты».
Ван Гог, одно из писем к брату Тео.

Активно собираю портфолио — фоткаю кого угодно и что угодно, могу предлагать свои идеи.
Сейчас берусь за любое и фактически бесплатно.
Пишите: @m_s_h_0

Потихоньку разгоняюсь уже со своим новым инструментом:
Большая часть теперь будет отснята (наконец-то) на беззеркалку Sony a6400
Вообще что-то будет появляться более менее часто...

С последнего выступления:
Нашлось даже что добавить, после того как я прочитала этот текст публично. Справедливо было бы заметить, что Олсон до известной степени случайный предмет критики и лишь постольку может быть рассмотрен в этом случае, поскольку выражает нечто общее для такого рода теорий и подходов к поэзии и искусству вообще. Он борец против тиранит классической формы. Как бы снимая приметы классической поэзии в своих стихотворениях и призывая к этому в своих эссе, такие поэты, конечно, умеют остановиться, прежде чем дойдут до чистого «ничто». Останавливаются кто на чём: кто на букве, кто на ритме, кто на строчке, делая себя заложниками этой «открытой» абстракции, которая уже только и может действовать в их стихотворениях по-настоящему тиранически. Сбрасывать груз классики, чтобы обрести лёгкость в творчестве, значит по-настоящему не понимать, в чем свобода искусства.

По поводу мультика Шмелькова «Непокой».

Узнала, что картина к настоящему моменту собрала около 20 миллионов — думаю, что вполне...

Люблю ходить в кинотеатры за возможность поглядеть на живую реакцию. О чём люди говорят, пока курят перед сеансом, о чём говорят, куря уже после него... Иногда даже не могу начать думать, без того, что не увижу шевеления у других.

На сеансе «Непокоя» два момента было. Первый — девушка, которая очень жутко смеялась на протяжении всего мульта (ещё и один в один как главная героиня-хозяйка отеля, примечательно, что она, как и я, пришла одна)... В самые странные моменты на неё это находило. А второй — это диалог двух девушек в курилке:

— Ну я ничего не поняла, ты мне расскажи, я очень жду, ты же разбираешься в таком.
— Да нечего тут понимать, понимаешь ли.

Здоровое бессилие душевных сил.

Поискала я более развёрнутые мнения касательно этого (не так много контента пока появилось) и наткнулась на маленький ютуб-канал, где был только один видеоподкаст — интерпретация всяких деталей и образов из этого мультика. Всё просто: автор ролика хотел расшифровать, проговорить послание, которое, по его мнению, было подано практически в лоб, и ему жаль, что не все считали всё сразу (что я назвала скорее признаком здоровья, опять же). Однако самая полезная фраза прозвучала в его комментарии в ответ на мой: «Я уже давно всё понял, а старик всё бьёт» (он ссылается на слова «какого-то» писателя, который так высказывался о творчестве Льва Толстого, но я не нашла ничего, кроме упоминания некой житейской мудрости, что вообще не так важно...).

Мой комментарий в двух словах касался того, что самыми верными словами про этот мульт будут те, что сравнивают его с родом булимии. Про такое обычно думаешь в духе Триера: «Я лелею надежду, что, возможно, во всех этих взбитых сливках попадётся осколок кости, о который сломается чувствительный зуб» — имея в виду под осколком кости как раз кино.

В целом автор не защищал Шмелькова, а сетовал лишь на то, что какое-никакое антивоенное высказывание прошло мимо зрителя, который настолько «невосприимчив», что не понял очевидного. Его, автора подкаста, "злило", что такую незамутнённую картину и ту не поняли. А он буквально «устал понимать»
Такой взгляд...
Но мне кажется, этот мульт держит качество для всех зрителей одинаковое... Одни замучились в непонимании, другие — в понимании. Толку, однако... Я ничего не пойму, сколько не бей.

Для тех, кто смотрел:
вот какое впечатление от этого персонажа, который превращается в пирамидку? Картина маслом со всего «Непокоя» — это как раз этот старичок, который вроде как символизирует творца или чудо свободного творчества, или любого творчества, не важно. Вот герои заходят нехотя, видят, как этот старик творит вроде бы немыслимое — то, чего быть не может, что-то нетривиальное, — на их глазах становится геометрическим объектом в воздухе, а герои просто жмут плечами и уходят равнодушными... Смеётся Шмельков: люди в современной России охладели к искусству.
Смеётся ситуация: как проницательны герои, что не потратили себя на восхищение абстракцией, висящей в воздухе.

Это просто мило

Моё «не имеет смысла» по отношению к недавнему фильму Ф. Озона.
Не знаю, правда, как возникает потребность это экранизировать. Фильм в самые содержательные свои моменты представляет собой проговаривание рассказа под нарезочку фактической экранизации сцен из него. Вся сомнительность, проблема самого высказывания Камю посредством «постороннего» на экране ощущается уж совсем пыткой.
Диалог Мерсо и священника, где первый произносит: «Ничего не имеет смысла. Отвечайте». Просто лучший комментарий к самой этой картине. Нет вопроса (ни у героя, ни по факту необходимости этого фильма), нет никакого смысла и никакого возможного ответа на «зачем это было сделано»...
Может, не популярное выражение, но если и есть что-то адекватное в самом рассказе первоисточнике, то это возможность воспринять его как «философский продукт», как некий манифестик и растянутый лозунг. Кино по мотивам не может похвастаться такой дистанцией, как мне показалось. Режиссёр таки смог найти пару крючков для такого вроде и стройного визуального ряда, который держит в напряжении, но в напряжении безобразном. В картине тяжело всё: от прекрасной девушки на пляже до сентиментального старика на похоронах.
Конечно, я всё знаю, и что такова идея, и что это плоть и кровь философии абсурда, но тут я просто повторю то, что уже писала о Камю: его герой мелок и парадоксально неразумен, при всей кажущейся величине груза рефлексии за плечами. Гегель когда-то заметил: «Кто разумно смотрит на мир, на того и мир смотрит разумно». Можно ли назвать разумным героя Мерсо? Как по мне, так его можно назвать глубоко больным, его жаль, как жаль собаку того старика. Она уж даже более совершенный герой абсурда, ей по природе не дано знать «смысл», а значит, дано выносить его отсутствие куда более совершенно.

https://www.instagram.com/0._msh_.0?igsh=OGQ5ZDc2ODk2ZA== 👀